Байкальские воспоминания - 1
"... Безлунная ночь была необычно светлой и тихой. Я выбрался из палатки, и в восхищении затаил дыхание. Звездный свет в степи, на близких травинках и вершинах холмов. А вдалеке, светлее, чем земля и небо, недвижным зеркалом лежал Байкал..."


ОЛЬХОН
(13-15 августа 2006)

Переправа происходила быстро. Под проливным дождем автопаром "Дорожник" привычным курсом пересек узкий пролив, и причалил к маленькой пристани у подножия холмов. На близкую седловину уходила разбитая грунтовая дорога, и я, в числе немногих пеших пассажиров спрыгнул на берег и быстро пошел по мокрой глине. Первая же догнавшая меня машина – старая "Волга" с местными номерами остановилась, спокойный и немногословный водитель-бурят согласился добросить меня до села Хужир – главного поселения острова.

Следующие сорок километров дороги явили резкую смену погоды. Затяжной дождь, начавшийся еще вечером в Иркутске, и превратившийся в штормовой ливень на морском ветру, сменился мягким послеполуденным солнцем, и порывами степного ветра, окончательно стихшими к закату. Районный центр представлял собой около дюжины сельских кварталов с аккуратными заборами, широкой площадью в центре, продуктовыми магазинами почти на каждом перекрестке. Асфальта на острове не было нигде, но степная растительность была аккуратно вытоптана людьми и коровами вдоль основных дорог.

Пополнив запасы еды (изюм в шоколаде, остальное было в комплекте) я разузнал дорогу на север и выдвинулся в далекий путь. До мыса Хабой по моей карте оставалось 48 километров, и мой путь пролегал вдоль берега Малого Моря, через пляжи и заповедный лес, через узкий участок степи среди сопок – на высокий скалистый обрыв. Последним встреченным мной в тот день человеком, в километре за селом оказался туристического вида седой дед в ярко-синей спортивной куртке. Я обратился к нему с вопросом о дороге, он показал жестом, что совсем не говорит по-русски. По-английски он говорил свободно, оказался бывалым туристом и инструктором из Германии. Удивился моему желанию дойти пешком до дальней точки острова, но уважительно заулыбался, когда я упомянул километраж и планируемое время. Попрощались, пожелали друг другу удачи. Светлого времени оставалось еще три часа.

Обозначенная на карте пунктиром, проезжая лишь вездеходами колея ныряла между крутых склонов холмом, несколько полных туристами "буханок" успели проехать в обе стороны, прежде чем солнце начало скрываться за горными вершинами по ту сторону Малого Моря. Подыскивая место для ночевки, я отдалился от дороги, и с одной из высот увидел длинный пустынный песчаный пляж, узкой полоской пересекавший устье глубокой сухой долины. В трех сотнях метров от берега, на пологом степном склоне виднелись небольшая рощица и кустарник.

С удовольствием искупался в мягкой холодной воде, снова почувствовав прилив силы и легкости. Поставил палатку без тента на краю рощи. На небе появились первые звезды. Ни есть, ни спать не хотелось вовсе. Раздевшись, я растянулся поверх спальника и мечтательно разглядывал небо, необъятное множество звезд и туманностей. Безлунная ночь была необычно светлой и тихой. Я выбрался из палатки, и в восхищении затаил дыхание. Звездный свет в степи, на близких травинках и вершинах холмов. А вдалеке, светлее, чем земля и небо, недвижным зеркалом лежал Байкал.

Вернулось то далекое ощущение, какое бывает в мгновения счастья, в соприкосновении с невиданной и невообразимой ранее красотой мироздания – ощущение остановившегося времени. Все было недвижно, и лишь небо, казалось, медленно плыло над горизонтами. Ощущение было столь явственным, что я широко поднял руки, пытаясь проверить, как соотнесется их скорость со скоростью неба. Я почти не почувствовал своего движения. Потянулся руками в звездный зенит – та же естественная неуловимость. Простое желание проявилось счастливой улыбкой на моем лице – и я побежал к Байкалу – легко и быстро, как никогда доселе. Без одежд и обуви, аккуратными прикосновениями ног ощущая твердую степную землю сквозь мягкую траву. Долгий спуск, песок под ногами – я остановился и медленно вошел в светящуюся вдалеке, но темную вблизи воду. Бесшумно поплыл на запад, стараясь не создавать лишних всплесков, "по-собачьи" гребя руками и ногами под водой. Холод скоро заставил возвращаться к берегу, и ночной воздух показался на редкость теплым и сухим. Сохнуть тоже лучше на бегу – и я направился на ближайшую вершину, на пару десятков метров возвышавшуюся над водой днем, а сейчас едва различимую под светом звезд на горизонте.

Добежал до вершины, по памяти найдя наиболее ровный путь. Вдалеке на юге еле угадывался оранжевыми точками светящихся окон Хужир, на пределе слуха над сопками летели человеческие голоса, лай собак. На западе и севере сияло Малое Море, прикосновение которого все еще ощущалось всем телом. Высокие темные холмы на дальнем берегу окаймляли зеркало звезд. На востоке светлая степь плавно сменялась темным сосновым лесом, и контуры дальних холмов были неразличимы даже днем. Остров продолжался на значительное расстояние, и отмеченный на карте высокий скалистый берег Большего Моря был доступен лишь воображению.

Я вернулся к палатке и снова почувствовал, что бег лишь разбудил меня более чем до состояния яви. Когда дыхание успокоилось, и небо обрело особую четкость, вновь ощутимо захотелось испытать прикосновение прекрасного озера. Так, в беге под звездами, и прошла добрая половина той ночи, пока, слегка уставший и безмерно счастливый, я смог, наконец, заснуть, улыбаясь звездному небу сквозь прозрачное полотно палатки.

Весь следующий день я провел в пути, и земля быстро преображалась вокруг. Закончились глубокие долины и холмы, у берега встретилась еще одна деревня, почти безлюдная. Вскоре начался лес и протяженные лагеря туристов вдоль берега. Люди громко разговаривали, пели песни и смеялись, и мне показалось, что, не услышав этой тишины, они так и не почувствуют, в сколь необыкновенное место они пришли. Лес неожиданно закончился обширной песчаной пустыней, еще более тихой деревней. Снова степь и высокие холмы-пастбища. Стена нового леса встретила табличкой "заповедная зона", но колея уверенно уходила вглубь, и я последовал под сень деревьев.

Уже в лесу началось чувствоваться, как остров сужается, и восточный берег все ближе. Как будто ветер в верхушках сосен чувствовал себя все более вольно. Вокруг не было ни души, и когда лес начал сменяться степными склонами, я решил подыскать место для следующей ночи, спрятать рюкзак и налегке прийти на край этой земли в час заката. Параллельно выяснилось, что чистейшая байкальская вода, набранная в бутылку утром, больше для питья не пригодна. За ночь ветер сменился и утром уже тянул с запада серую дымку по небу, а к берегу пригнал великое множество мельчайших зеленых водорослей, какие только были в прозрачных водах Малого Моря. Вдали от берега вода казалась прозрачной, и приятной на вкус, но несколько часов в бутылке придавали ей узнаваемый резкий запах.

А здесь, на краю заповедного леса, очередная степная долина также устремлялась к воде, но обрывалась крутой каменистой осыпью у самого берега. Внимательно оглядев склон, я догадался, что дальше к северу берег будет лишь более высоким и скальным, а за более легким спуском придется возвращаться назад. Я нашел памятное место для рюкзака, и с бутылкой направился изучать берег. Следы человеческой тропы в высокой траве по самому краю леса не привели меня к удобному спуску, но дали возможность внимательно изучить склон. Наибольшую трудность обещали последние, особенно крутые 3-4 метра высоты, без выступающих корней и травы. Я стал медленно спускаться, аккуратно просчитывая и прощупывая каждое следующее движение, каждое малейшее перемещение собственного веса. Я удивился четкой и точной работе своего тела – осязанию, зрению, движению мышц. Два раза я соскальзывал, но мои расчеты оказывались верными, и я быстро находил новую твердую опору. Спускаясь с близким расчетом, я сильно продвинулся вдоль склона, и последний непроходимо скалистый участок здесь оказался чуть менее двух метров высотой – до широкого плоского валуна на самом берегу. Я прицелился и спрыгнул, точно приземлившись в две наиболее ровные точки камня. Глубокий вздох – теперь самое время было залезать в холодную воду, утолять жажду, набирать полную бутылку и искать новый путь наверх. Снизу берег был куда лучше обозрим, и хотя о возвращении тем же путем не было и мысли, уверенность в успехе подступила приятной волной.

Мне пришлось обогнуть вплавь несколько больших валунов, примыкавших к скальному выступу, перекидывая бутылку с водой, одежду и кроссовки через камни. На внутренней стороне его изгиба обнаружились живописные ниши – маленький грот, и приятная бухточка из мелкой гальки. Здесь я обсох, оделся, и стал взбираться по скальной лестнице, выступавшей сквозь сыпучую землю, и доходившей до первых кустов. Новая волна радости охватила меня, когда я обнял первое настоящее дерево на этом крутом склоне. Вечерело, и в сумраке заповедного леса было такое огромное количество паутины, что приходилось прорубать себе путь палкой, делая взмахи между каждой парой деревьев на моем пути к степной долине. Крупные белые и бурые пауки то и дело неожиданно оказывались перед лицом. Жаль было разрывать едва слышно шелестевшие сети, я успокаивал себя мыслью, что при таком перенаселении от паутин мало толку, деревья стояли голые, и крылатых насекомых все равно не было видно – вряд ли я сильно нарушил равновесие. Добравшись, наконец, до рюкзака, я едва успел вскипятить воду, как закончился газ. Я заварил чай, добавил сахар и перелил обратно в бутылку – этого мне должно было хватить до середины завтрашнего дня – следующего удобного спуска.

Налегке я понесся по дороге на север – оставалось еще около десятка километров и меньше двух часов до заката. Я спрямлял путь через травянистые склоны, на очередном спуске перед моими глазами, долго и как на ладони стояло последнее на этом пути людское жилище – степная заимка. Огороженные забором несколько изб и сараев. Двое бурят-пастухов загоняли на ночь небольшое стадо, где-то лаяли невидимые собаки. Вечер стремительно опускался на великую холмистую степь, на маленький остров посреди озера.

Вскоре все дороги сошлись в одну. Последняя, с юго-востока, присоединилась уже у самого скалистого гребня, обозначавшего край земли. На краю стоял уазик с открытой боковой дверью. Пассажиры так и не вышли взглянуть на эту красоту, и скоро их увезли. Белые чайки кружились далеко внизу над водой. А я сидел, свесив ноги, на захватывающей дух высоте, в последних лучах еще желтого солнечного диска, уходящего среди западных вершин. Желтые и темно-сизые облака отражались в бескрайнем зеркале, уходящем в туманные дали на севере. Последние порывы дневного ветра поднимались вдоль скал, неся крики чаек и неповторимый запах великого озера. Я лег на скалу, свесив голову над обрывом, и разглядывал игру света и отражений на водной глади, пока не пришло легкое приятное головокружение.

Быстро темнело – пора было в обратный путь. Сегодня – под звездами и без дорог. Завтра – прощаться с Байкалом – и в Иркутск, и еще две недели неспешного пути через громадные расстояния континента. Над заимкой я пробегал уже темной ночью, и нашел последнюю степную долину, выходящую к воде, и памятное место в ночных, таких теперь незнакомых зарослях. Я быстро поставил палатку и уснул, но несколько раз просыпался ночью от странных птичьих звуков. Сложно было заснуть, не подобрав им объяснение, не представив себе птицу, и где она, в темноте леса. Хлопает крыльями на ветке... Взлетает... Неожиданно успокаивали совсем близкие шорохи рядом – явно мыши, ночные грызуны... Ощущение живого теплокровного присутствия почти испугало, но осознать всю естественность и редкую полноту и гармонию такой жизни, покоя и сна – пока бодрствуют птицы и мыши, было новым и интересным постижением. Примирившись с непрерывностью дикой жизни, я смог уснуть.

Проснувшись поздно, когда солнце уже вовсю светило мне в лицо, обещая жаркий день, я отправился в обратный путь. На выходе из заповедника меня встретили трое среднего возраста мужчин в камуфляже, по виду лесников. Я поздоровался, и на вопрос "Далеко собрался?" весело бросил "Домой!" Действительно, вот и начался мой путь домой.